«Как английская королева»

Источник фото: / ndr.de

Фритц Пляйтген был первым западногерманским телекорреспондентом в СССР

Фритц Пляйтген считается в Германии специалистом по России. И это неудивительно. Ветеран журналистки был первым корреспондентом телеканала АРД в советской Москве, в 90ые снял несколько документальных фильмов о России. Как получилось, что писавший о НАТО журналист, никогда не изучавший славистику, в 1970 году вдруг оказался в Советском Союзе?

В ФРГ тогда потчи ничего не знали об СССР и мой рукводитель, замечательный журналист Петер Шолль-Латур, сказал мне: «Господин Пляйтген, все, о чем Вы будете сообщать, неизвестно, и уже поэтому ценно». Каналом АРД руководил тогда Клаус фон Бисмарк, потомок того самого Бисмарка. Он считал, что нам обязательно надо быть представленными в Москве и телевидением, до этого там работал только радиокорреспондент. И я получил задание: за пять лет создать коррпункт. Моя учительница русского языка так мне заявила: «Вы плохо подготовлены, мало читали!» И дала мне Лермонтова, Достоевского, Пушкина, Толстого – так я настраивался на Россию. Но она была права: я действительно был плохо подготовлен, ничего не знал о России, и на месте моего шефа я бы себя в Москву не отправил. У меня, правда, были железные нервы, и мое руководство считало, что для такого «крепкого орешка» как Москва, это очень важно. 

И Вы поехали туда…на машине!

Это было в ноябре 1969 года. Так я хотел узнать и понять страну. Когда я ехал через ГДР, за мной всю дорогу ехал «хвост». В Польше повсюду весели плакаты о польско-советской дружбе. Но на автозаправке меня отказались обслуживать, когда я заговорил с хозяином по-русски. И только когда я выругался по-немецки, он мне сказал, что ж вы сразу не сказали, что вы немец: «Русские нас оккупировали и позволили уничтожить Варшаву».

По дороге из Минска в Москву я убедился, что русские не такие замечательные водители, как утверждают: десятки машин стояли в кювете. Мне, правда, посоветовали совершенно непригодную для российских условий машину, спортивный «Форд», но я доехал до Москвы без происшествий. Всю дорогу я думал о Наполеоне, о Гитлере – какие беды они принесли России. Работавшая на автозаправке женщина ночью потребовала у меня талоны. А где их ночью взять? Я достал из багажника губную помаду и чулки – вез вещи жены, которая прилетела в Москву позже. Говорю, может, у вас есть дочка, подарите ей.  Она взязла помаду, накрасила губы и помолодела на десять лет: «Мне самой пригодится», говорит. И заправила мне полный бак и канистры. 

В каких условиях приходилось тогда работать западным корреспондентам?

Не сравнить с сегодняшними. Мы находились под постоянным контролем КГБ, своего оператора иметь запрещалось. Я был вынужден работать с агентством «Новости», для каждого репортажа получать разрешение в МИДе. Меня как английскую королеву повсюду сопровождали. В 1975 году, после заключения Хельсинского соглашения, меня вдруг вызвали в отдел прессы МИДа и разрешили пригласить оператора из ФРГ, правда только на две недели. Клаус Вебер получил разрешение на работу в СССР на 14 дней, и остался со мной на пять лет. «Оператора номер 001» — такая у него была аккредитация. Я его так и называл, «дух Хельсинки». 

О советских буднях ведь тогда тоже нельзя было рассказывать ….

Да, контакт с простыми людми был по сути невозможен. Мой хороший друг Лев Копелев дал мне тогда замечательный совет: просить в МИДе разрешение на репортажи о представителях советской культуры, писателях. Так я получил шанс рассказывать о жизни в СССР. Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, Юрий Трифонов – со всеми мне довелось побеседовать. Это были замечательные люди, они гордились своей страной. Я не был для них светилом только потому, что прибыл из ФРГ. Однажды я получил разрешение поехать в Иркутск на встречу с Валентином Распутиным. Он находился в тяжелейшей депрессии, в запое, заперся, никого к себе не пускал. Но я проявил настойчивость, каждый день к нему ездил и ждал. Потом мы сняли замечательный репортаж, ездили с ним по деревням, показали Байкал. Он мне был очень благодарен за мое терпение. Своими рассказами о современных писателях я пробудил интерес западно-немецкого читателя к советской литературе. Вообще советская пропаганда была чудовищна глупа. Ведь Советский Союз был на самом деле гораздо интереснее, чем она его показывала. Запреты действовали против СССР.

Вы знали всю советскую интеллектуальную элиту…

Любимов, Высоцкий, Окуджава – со всеми встречался. Помню мы захотели снять репортаж о спектакле «Мастер и Маргарита» на Таганке. Любимов мне сказал, приезжайте, но только когда в театре не будет ни меня, ни моего заместителя, секретаря парткома, а то у нас будут большие неприятности. Однажды с Окуджавой, Трифоновым и Любимовым мы обедали в Доме литераторов. Экспромтом Любимов разыграл пресс-конференцию, изображая Сталина, Хрущева, Брежнева, и сам был и ведущим и журналистом. Когда он закончил, весь Дом литераторв разразился аплодисментами. У него был потрясающий дар имитатора. 

С Аллой Пугачевой познакомился очень смешно. Один приятель пригласил меня на ее концерт, но я опоздал, концерт уже закончился. Знакомый говорит, вот девушку не отвезешь домой? Я ей по дороге рассказал, что к сожалению не смог послушать Пугачеву, а она мне: так я и есть Пугечева. Я не поверил: Тогда спойте «Арлекино»! И она мне по дороге пела «Арлекино». Замечаетельная певица, я всегда был большим поклонником ее таланта!

Встречались Вы и с правозащитниками.

На кухне у Льва Копелева собирались интереснейшие люди. В Германии мы говорим о машинах и налогах, но русские ведут беседы о вечном. С Андреем Сахаровым я познакомился тоже на кухне у Копелева. Его я представлял себе этаким богатырем, ведь у него хватило смелости противостоять Политбюро. И вот я увидел этого миролюбивого, очень вежливого человека, небольшого роста, с тихим голосом. Откуда у него было столько мужества, что его боялась целая партия? Удивительно. Но больше всего меня поразила Лариса Богораз. Она приняла участие в  демонстрации протеста на Красной площади в августе 1968 года против ввода советских войск в Чехословакию. В 1991 я поехал с ней в Восточную Сибирь, где был похоронен ее муж, дессидент Анатолий Марченко, умерший после голодовки в тюрьме. Я спросил ее, почему она не эмигрирует в Израиль. «Я люблю эти деревни, эту природу, этих людей и их скромность. Россия – моя страна», — ответила она. Ее честность и решимость произвели на меня огромное впечатление.

Вы стали первым западногерманским журналистом, взявшим интервью у Леонида Брежнева.

Это было в 1971 году. Французский президент Жорж Помпиду прилетел в СССР с рабочим визитом. Сначала приземлился самолет с прессой, Брежнев же думал, что это уже самолет президента. Я воспользовался ситуацией, просто перелез через заграждения и подошел к нему. Мой русский оператор оторопел от испуга. Я спросил Брежнева, как он собирается встречаться с американским президентом, в то время, как  американцы бомбят Вьетнам. Он произнес только два слова: «Вьетнам далеко». Я понял, что для него было очень важно, чтобы две сверхдержавы наладили отношения. 

Это была не единственная Ваша встреча с Генсеком.

Во время визита в США в 1973 году Брежнев был на приватной резиденции Никсона в Сан Клементе. Он меня узнал, что не удивительно, я ведь очень высокого роста и зовут меня Фритц. Он меня так и называл, господин Фритц. Никсон же подумал, что я из свиты Брежнева и стоял рядом, пока мы говорили по-русски. Когда же я обратился к Никсону по-английски, он оскорбился и отошел, не ответив на мой вопрос.

Вы покинули свой пост в 1977 году.

Все эти годы я выступал за политику разрядки, и когда уезжал из Москвы, условия работы улучшились. Мой опыт показал: когда делаешь все для того, чтобы возникло доверие, многое получаешь взамен. Вечеринка по случаю моего отъезда стала легендарной. Я снял параходик, и мы всю ночь катались по Москве-реке. Вознесенский, Любимов, все были, а Булат Окуджава даже пел. 

Горбачева Вы тоже знали? 

Волей случая я оказался в Кремле в последний день его президентства. Он сказал мне: «У меня мало времени, сейчас будет встреча с товарищем Ельциным. Это может стать концом Советского Союза и моим».  Но он бы совершенно спокоен. 

Вы стали свидетелем распада СССР.

Я помню, как стоял на Красной площади, когда какие-то темные фигуры забрались на купол Сенатского дворца, сняли красный флаг и водрузили флаг Российской Федерации. А в это время дворники убирали снег. Вот так тихо ушел СССР. Я спросил себя тогда, как Россия справится с этой «невыполнимой миссией».  

Почему невыполнимой?

Мне кажется, что главной проблемой переходного периода 90ых стало то, что ставку сделали на экономику, а не на правопорядок. Но новому государству необходим правовой базис, независимая система правосудия.  

Как Вы оцениваете отношения между Германией и Россией сегодня?

Это катастрофа! В 1990 году я никогда бы не поверил, что отношения Запада с Россией будут в таком кризисе. В ноябре 1990 года была подписана Парижская хартия для новой Европы. На этой встрече царила такая атмосфера взаимопонимания, какой я не встречал ни до, ни после. Все были счастливы, что холодная война закончилась. В хартии речь шла о равной безопасности для всех. На этом настаивали русские. Демократия и права человека – на этом настоял Запад. Ничего из этого не было осуществлено. 

Вас мнгогое связывает с Россией и сегодня. 

В 1990 году я снял репортаж о детской онкологической больнице в Перми. Условия там были ужасные, почти никого из детей не удавалось спасти. Мы запустили на канале WDR, главным редактором которого я был, акцию «Дети Перми». С помощью собранных пожертвований был построен Детский онкогематологический центр, который носит имя доктора Гааза. Я там бываю, вот в марте опять полечу в Пермь. В клинике работают замечательные врачи, они тесно сотрудничают со специалистами из Германии. Теперь спасают восемь детей из десяти. Именно так я представляю себе идеальное сотрудничество между Россией и Западом! 

Дарья Болль-Палиевская