От ненависти до любви

Фото: 40 лет назад. Интернациональный пионерлагерь «Синезерки». Русские и немецкие школьницы плетут друг другу венки из полевых цветов
40 лет назад. Интернациональный пионерлагерь «Синезерки». Русские и немецкие школьницы плетут друг другу венки из полевых цветов
Фото: Рабинович Исаак | ТАСС

Как относятся русские к немцам и немцы к русским? В распоряжении «Д» оказались два эссе, авторы которых попытались ответить на этот вечный между нашими народами вопрос.

_________________

Леонид Млечин

Германия, немцы и немецкая литература в истории одной семьи

Моя жизнь могла сложиться иначе. И сейчас я бы писал заметку «Россия глазами немца». Когда я только родился, в мою маму, юную германистку, влюбился видный прозаик из ГДР. И он страстно уговаривал ее уехать с ним в Берлин:

— Твой сын будет расти вместе с моими детьми от первого брака.

Но мама не решилась так радикально переменить свою и мою жизнь. Я вырос под крики «убей немца!» — во дворе, где дети моего поколения играли в войну, и в этих играх немцы, разумеется, терпели оглушительное поражение. И под восхищенные разговоры о новых романах Белля, Грасса, Андерша — дома, потому что моя мама посвятила жизнь изучению немецкой литературы ХХ века и у немецких писателей послевоенного поколения не было в России более восхищенной поклонницы. Эта двойственность отношения к Германии и к немцам характерна для целых поколений русских людей.

Член Политбюро при Горбачеве и главный идеолог перестройки Александр Яковлев, тяжело раненный на войне, рассказывал мне, что долго не мог заставить себя поехать в Германию, даже социалистическую, братскую: он видел в немцах только врага.

Моя мама описала в книге воспоминаний, как во время путешествия по Германии в ее купе вошел бравый пожилой господин с седыми висками и отменной выправкой. Узнав, откуда его спутница, отодвинул свой чай и сказал:

— Я взволнован, мадам. Во время войны я был в люфтваффе, в военной авиации, воевал на Восточном фронте. Я очень жалею о тех годах… Я не пытаюсь оправдать себя и свое поколение, участвовавшее в войне. И я особенно ощущаю свою вину сейчас, видя перед собой молодую москвичку, которая говорит на моем родном языке.

Он замолчал и задумался.

— Скоро моя остановка,— сказал бывший майор люфтваффе.— Поверьте, эта встреча была для меня приятнейшим сюрпризом: мы можем сидеть и разговаривать, более не питая друг к другу никаких злых чувств.

Мама, конечно, испытывала двойственность: бывший майор явно был искренне взволнован, но он воевал на Восточном фронте против России… Так ведь и Генрих Белль не скрывал, что воевал на востоке. И это делало его чувство вины еще более глубоким. То же могли сказать о себе многие из тех, чье творчество она так ценит: ее любимый автор Альфред Андерш. Правда, на Восточном фронте он не был: сдался американцам в Италии.

Советские газеты изо дня в день предупреждали о росте неонацизма и реваншизма. Мама собрала коллекцию полюбившихся ей заголовков вроде «Неофашисты бьют в барабан» или «Коричневым неймется». Но имевшие возможность читать западногерманскую литературу и прессу или побывать в ФРГ высоко оценивали сделанное западными немцами, которые нашли в себе силы осознать преступность содеянного и преодолеть его. И в отношении Западной Германии в нашей семье формировалось иное чувство — уважения.

Ohne mich! Без меня!

А я с той поры помню выражение «Ohne mich!» («Без меня!») — лозунг западногерманской молодежи, не желавшей участвовать в том, что ей казалось немыслимым. Оказывается, можно не соучаствовать в чем-то подлом и мерзком! Не пачкаться! Не позорить себя! Это было открытием для очень молодого советского человека. И пошло на пользу.

За последние годы более чувствительные к переменам политической погоды коллеги, как стадо бизонов, сначала, поднимая облака пыли, проскакали мимо меня на один фланг, потом так же организованно поскакали на другой. А я где стоял, там и стою, не меняя ни взглядов, ни позиции. Белая ворона? Я уважаю людей в военной форме, но раз уж не повезло и ты штатский, незачем ходить строем, маршировать и петь хором. И не надо участвовать в том, что является постыдным. Ohne mich!.. Урок немецкого.

И я читал переведенные мамой отрывки из автобиографической книжки «Вишни свободы» Альфреда Андерша, который своей жизнью доказал, что дезертирство — единственно возможный выход для того, кто по моральным соображениям не в силах служить режиму.

А совсем недавно в Европейском парламенте я впервые увидел Беату Кларсфельд и рассказал ей, как школьником держал в руках номер журнала с ее фотографией и заметкой о том, как она в ноябре 1968 года подошла к канцлеру ФРГ Курту Георгу Кизингеру, презрительно сказала ему: «Нацист!» — и прилюдно дала пощечину. Такое свободное и искреннее поведение казалось немыслимым в советскую эпоху.

И, конечно же, Вилли Брандт, сменивший вынужденного уйти в отставку Кизингера, поразил чувствительные сердца! У меня в комнате висел его портрет, вырезанный из «Штерна». Невероятная улыбка нового канцлера так контрастировала с мрачными лицами вождей, стоявших на трибуне Мавзолея. Неужели руководитель страны способен так обаятельно улыбаться? И когда Брандт опустился на колени перед памятником жертвам Варшавского сговора, это было движение души. И какой души!

Я помню, как он покидал пост канцлера. И как, не скрывая слез, плакал Эгон Бар, его верный соратник, архитектор восточной политики, которая подвела черту под эпохой откровенной вражды между нашими странами.

Можем повторить?

Все меняется. Я вырос среди фронтовиков. Они не любили вспоминать войну. В майский День Победы плакали. Сейчас на наших экранах все больше фильмов о войне, в которых несколько бравых героев запросто крушат полчища немцев. Не понятно, чем четыре долгих года занималась вся остальная Красная армия?

Одно время единая Германия считалась главным партнером России в Европе. Но это время прошло. И разочарование разлито в политической атмосфере. Молодые люди на Mercedes и Volkswagen раскатывают по Москве с надписями «На Берлин!» или «Можем повторить». Возможно, им кажется, что они оседлали трофейные машины. Или что они сами победили. Не ту нацистскую Германию, которая напала на Россию, чтобы нас уничтожить, а нынешнюю, которая себе что-то позволяет.

Страшно разочароваться

Как дамский угодник, я с удовольствием наблюдаю за Ангелой Меркель. Поразился, узнав, что ей не положено ни яхты, ни дворца, что, отправляясь в отпуск, она за все платит сама. На свои деньги покупает и одежду. Живет в обычном многоквартирном доме. Берлинский коллега подвел меня к этому дому. Объяснил: когда Меркель в Берлине, стоит полицейская машина, а поскольку она в тот момент была где-то в Латинской Америке, то и полиции не видно.

Более всего меня восхищает намерение канцлера отстаивать либеральные ценности, каким бы опасным это ни было для ее политической карьеры. Особенно когда я с тоской читаю газетные материалы об успехах партии «Альтернатива для Германии». До последнего не верил, что ее депутаты пройдут в Бундестаг. Лидеры этой партии впервые после 1945 года говорят о том, что немцы имеют право гордиться подвигами солдат вермахта. И называют глупым негативное отношение к собственному прошлому:

— Вместо того чтобы воспитывать новое поколение на памяти о великих филантропах, музыкантах, изобретателях, которых в нашей истории множество — быть может, больше, чем у любого другого народа, вместо того чтобы рассказывать детям в школе о наших славных достижениях, мы превратили историю Германии в нечто постыдное.

Знакомые слова: хватит чернить прошлое! Но характерно, что в Германии такие речи произносят только ультраправые. Остальные политики считают своим долгом говорить о вине за преступления нацистского режима. Когда кто-то из руководителей Германии скажет: хватит, наизвинялись — это будет предвестьем новой катастрофы.

Но вот, что меня потрясло…

Когда-то заместитель министра культуры ГДР Клаус Хепке, который в нацистские времена был членом юнгфолька, детской нацистской организации, с изумлением рассказывал мне, что в Москве крупные советские чиновники его спрашивают:

— А правда, что у вас в политбюро есть евреи и полуевреи?

Клаус Хепке неизменно отвечал:

— После Гитлера мы не задаем такие вопросы.

И это было свидетельством того, сколь многого добились немцы даже на востоке. А уж применительно к Западной Германии антисемитизм казался преодоленным. И после объединения страны я написал о том, что советские евреи ищут убежища в Германии, и эту статью перепечатывали другие газеты. И это казалось торжеством идей, которыми живет современная Германия… Но я только что прочитал большую статью о том, как еврейских детей травят в немецких школах. Не думаю, что я вправе читать нотации. Могу только испытывать разочарование, столь болезненное в мои годы. Но воспитанный на послевоенной немецкой литературе, я не теряю надежды. Тем более что мой сын, продолжая семейную традицию, выучил немецкий язык и защитил диссертацию о взаимоотношениях России и Германии.

Писатель Владимир Каминер коллекционирует немецкие истории о России и русских. Какой-то их частью он делится с читателями «Д«.

На политическом уровне между Россией и Германией не прекращаются споры, политперсонал двух государств никак не может договориться. Но если говорить о простых людях, то немцы остаются, может быть, лучшими друзьями России. Ведь многих жителей востока страны с ней связывают воспоминания юности: они или учились в СССР, или трудились на стройках социализма. Советский Союз, думается, был мировым лидером по выкапыванию грандиозных «котлованов» с песнями, танцами и привлечением международных бригад. Ничего подобного западный мир не знал.

Яркий пример тому — Байкало-Амурская магистраль, строительство которой затянулось до развала страны. БАМ берет начало в снегах и кончается тоже в снегах. Такие проекты редко опирались на трезвый, рациональный расчет. Сейчас кажется, будто им давали «путевку в жизнь» не столько, чтобы перевозить людей или грузы, а чтобы «продемонстрировать преимущества социалистической плановой экономики» и так называемую «грандиозность свершений».

Мой бранденбургский сосед лавочник Гельмут (сейчас ему за 80) часто и охотно рассказывает мне об этом. Как и многих других, его послали в Советский Союз, в сибирскую глушь, чтобы там в составе международной бригады он помог великому советскому народу построить одну из самых длинных железных дорог на планете, которая должна была пройти через тайгу и вечную мерзлоту. Бригада оправдывала свое название: в ней плечом к плечу мерзли румыны, вьетнамцы и даже парочка эритрейцев. Удовольствие от работы в снегах навсегда запало Гельмуту в душу: «Это было самое прекрасное время в моей жизни, поразительная атмосфера энтузиазма. Русские и мы работали дни напролет, а потом не ложились. Даже не верится, но тогда после длинных трудовых будней у нас оставались силы для праздника. Мы сидели у костра, пекли картошку, пели и танцевали. Часто устраивались концерты, и однажды я танцевал даже у костра вместе с Дином Ридом и Аллой Пугачевой, ла-ла-ла!»

Для меня как для русского у Гельмута всегда специальные цены: свежие яйца мне достаются практически даром только лишь потому, что когда-то он радостно отплясывал с русскими и их кумирами. Взамен он каждый год просит меня воспользоваться моими российскими связями и раздобыть для него пару уникальных рабочих перчаток. На самом деле речь шла о двупалых рукавицах. «В них можно было работать на улице даже в пятидесятиградусные морозы, я носил их и днем, и ночью», — говорил он мне, демонстрируя старые рукавицы.

У каждого поколения собственная картина истории. Я читал о БАМе: по большей части он строился в тяжелых условиях зэками и военными, многие из которых подорвали на стройке века здоровье. Но, возможно, русские создали человеческие условия на каком-то участке будущей магистрали — специально, чтобы там могли отвести душу члены международных бригад. Там каждый вечер горел лагерный костер и в отблесках пламени отплясывал Гельмут. Возможно, так все и было. К тому же мне кажется, что в любом магазине рабочей одежды в Германии можно купить перчатки лучше тех, старых. Но для Гельмута они — больше, чем рукавицы. Они — часть его жизни, причем лучшая.

Один мой приятель, экскурсовод, показывает немецким туристам красоты тундры и тайги. Недавно он мне рассказывал, что по БАМу ездят почти сплошь восточногерманские пенсионеры, желающие удостовериться, что все по-прежнему функционирует. В одну сторону поезд идет две недели. Люди сидят у окошек, всматриваются в снежную пустыню и дивятся. Можно закрыть глаза и снова открыть их спустя десять часов — ландшафт за окном останется неизменным. Он будто едет вместе с поездом.

Немцы по природе романтики и знают цену просторам. Некоторые жители восточных земель по сей день хранят в своих шкатулках с драгоценностями удостоверения ОГСД — гэдээровского Общества германо-советской дружбы. Сегодня, спустя почти 30 лет после распада СССР, на мои чтения иногда приходят граждане в возрасте, которые показывают свои старые корочки ОГСД и, кто шутя, кто всерьез, заявляют: «Мы исправно платили. Где дружба?»

Западные немцы тоже любят Россию и вместе с тем страшатся ее: прежде всего им нравится непринужденный, нонконформистский, легкомысленный образ жизни, который в Германии объясняют «загадочной русской душой». Немцы живут рационально, закупаются в пятницу на все выходные, то есть уже после обеда в пятницу знают, сколько пива им понадобится в субботу вечером. Русская народная мудрость гласит: «Сколько ни бери — все равно два раза бегать». В Германии она не работает! Немцы живут так, словно доподлинно знают, что им готовит жизнь. Русские — фаталисты, они понимают: как ни старайся все сделать по правилам — не выйдет. «Сколько ни бери…» — см. выше.

Я много езжу по Германии и каждый год устраиваю чтения «Русской дискотеки» в Баден-Бадене. Сегодня у меня там есть несколько старых добрых друзей, владельцев отелей, питейных заведений, работников казино. Мы вместе едим, разговариваем о Боге и мироздании. У местных жителей Баден-Бадена, как и любого курорта, отношение к туристам двоякое. С одной стороны, они от туристов зависят и рады, когда тех приезжает больше обычного. С другой — туристы заполоняют их город, поэтому местные часто жалуются на неотесанность чужаков, ругают их и облегченно вздыхают, когда гости уезжают домой. Из года в год «мои» баденбаденцы делились со мной забавными историями о русских. Если из всех этих баденских россказней составить некую универсальную картину русского, получился бы, казалось бы, приличный человек, который степенно заходит в казино в галстучном костюме, заказывает двойную порцию водки, удивляется миниатюрности питейной посуды и на вопрос официанта, что он изволит кушать, отвечает: «Ее, родимую, и буду кушать». Потом, за рулеточным столом, русский упрямо ставит на 23. И, если все прочие народы не слишком уверены в своей фортуне и, как блохи, скачут с числа на число, то русский знает: Бог не играет в кости — так сказал Эйнштейн, открывший теорию относительности. И еще: 23 либо выпадет, либо нет. Если этого слишком долго не происходит, русский бледнеет в лице и стаскивает с себя галстук. Если же 23 выпадает, у гостя из России очень быстро появляется множество новых друзей и подруг. Вместе они отправляются в парк, где до рассвета пьют шампанское и кормят ручных баденских голубей деликатесами. На следующий вечер русский снова стоит у рулеточного стола и ставит на 23. Он не удивлен, что вчерашние друзья рассеялись. Может быть, он про них позабыл, а возможно, помнит другое: все относительно, даже дружба.

Из года в год я выслушивал все эти гусарские баллады о своих соотечественниках в Баден-Бадене и, когда мог, вступался за них. Я втолковывал, что русские не такие безбашенные, какими порой кажутся, что они просто влюблены в этот чудесный город, упоительный воздух и целебные воды, поэтому у них иногда чуток сносит крышу. У себя дома, в России, они никогда столько не пьют, доказывал я, там они зарабатывают деньги в поте лица, чтобы потом, раз в год, здесь, в Баден-Бадене, может быть, и сплясать казачок.

Около 2008 года разговоры о русской безбашенности вдруг прекратились — русские почти перестали приезжать. Два года мой непременный ужин с друзьями проходил в приятных беседах о последних лошадиных бегах, погоде, книгах и отменном качестве баденских вин. А потом появились арабы. Мои собеседники погрузились в ностальгию по своим замечательным русским — прекрасным, душевным людям и лучшим гостям. Да, они любили выпить, зато и угощали всех вокруг.

Их сменили трезвые арабские принцы, скучные и вместе с тем обременительные. В казино они бронировали сразу весь ресторан, но почти не играли и не ели, не говоря уже о распитии спиртного, зато ведрами заказывали чаи. Казалось, новые клиенты шли в казино лишь затем, чтобы отдохнуть от своих жен. «Ах, господин Каминер, как мы соскучились по русским, пусть они снова приезжают сюда!» — просили мои друзья.

Печатается с сокращениями.

________________________________________

Леонид Млечин, Владимир Каминер